Прямой луч прожектора пробежал по берегу, чуть не задев меня, ушел вправо, вернулся…

Держась в тени, я проскочил в какой–то вонючий переулок (а может, это от меня так несло) и оказался в резервации моргачей, такой темной, такой безмолвной, что казалось, тут нет ни души.

Одну за другой я рвал на себя деревянные калитки. Ни одна не поддалась. Собрав все силы, я перемахнул прямо через забор.

И замер.

В тусклом свете ржавого фонаря прямо передо мной сидел на песке сгорбленный лысый старик и с идиотским упорством пересчитывал пальцы левой руки.

– Это три… – шептал он. – Наверное, три… Это четыре… Так должно быть…

– Эй! – негромко окликнул я старика. – Где начинается брод на ту сторону? Тут должен быть брод, покажи мне его. Я тебе заплачу.

Оставив свои пальцы, старик бессмысленно заморгал:

– Ты заплачешь?

– Да нет, – сказал я ему. – Заплачу. Дам денег.

– Ты не будешь плакать… – Это успокоило старика. Он опять растопырил пальцы левой руки: – Это четыре… Так должно быть.

Я встряхнул его:

– Брод! Тут должен быть брод! Где он начинается?

Кажется, он что–то понял. Он поманил меня за собой.

Дом, в который мы попали, больше походил на сарай. Похоже, он служил сразу и людям, и голубям. Птицы сидели на шесте и на балке, они стайками возились на загаженном полу, и тут же, прямо на этом же полу, заляпанном всякой дрянью, под окном, забранным решеткой, лежал на животе толстый полуголый дебил, держа за ногу рвущегося в беспамятстве голубя. Оскаленные желтые зубы, пена на губах, вытаращенные моргающие глаза. Нельзя было понять: смеется моргач или впрямь собирается убить птицу.