Люк поднялся вверх, скрипнув петлями, но я уже не мог смотреть. Раздались мягкие удары и новый скрип и лязг. По запаху я догадался, что это штрудели.

Но теперь их аромат казался мне тошнотворным.

— Вы можете попробовать любой! — торжественно провозгласил Слэу.— Ручаюсь, что не отличите от того, который вы уже...

— Нет-нет,— поспешно забормотал я.— Это потрясающе, но я... Мне что-то плохо...

Посерьезнев, Слэу взял меня под руку и повел к лестнице:

— Не волнуйтесь, дорогой Тримл, вас, наверное, сморило в подвале. Требуется некоторая привычка, чтобы долго пробыть здесь...

Наверху в гостиной он усадил меня в кресло, налил мне бокал и вытащил откуда-то флакон таблеток «Гип-Гип».

Когда мне стало лучше, я сел прямее и сказал:

— Доктор Слэу, но это же преступление.

Кажется, он не поверил своим ушам. Мотнув головой, будто его ударили по щеке, он сдавленно спросил:

— Преступление, сказали вы?..

— Да, преступление,— непоколебимо подтвердил я, глядя ему прямо в глаза.— Вы навсегда закрываете человеку один из путей к совершенствованию — возможность стать над грубой сытостью и радоваться тому прекрасному, что можно извлечь из примитивного процесса насыщения, возвеличить свой дух. Вы уничтожаете искусство, заменяя его штамповкой!..

Он выслушал меня до конца, и когда я остановился, чтобы освежить пересохший от гнева рот глотком вина, спросил:

— Господин Тримл, это правда, что с прошлого месяца вы стали одним из Сотни?..

— Какое это имеет значение? — холодно спросил я.

— Большое,— так же холодно ответил он и усмехнулся.— В Сотню входят семейства, насчитывающие одиннадцать поколений бизнесменов, ведущие свой род от первопоселенцев и обладающие состоянием не меньше трех миллионов. Вы никогда не голодали, Тримл, разве что в лечебных целях. Я вырос в семье, где было семеро детей и не было отца. Первый раз я наелся досыта в пятнадцать лет.