Я попытался перебить его, но он удержал меня резким, повелительным жестом:

— Вы маскируете свое стремление к постоянной сытости, Тримл. Вы рядите его под любовь к искусству!..

Он вскочил, не в силах больше оставаться на месте, и подошел к окну, за которым клубилась ночь.

— Боже,— сказал он с неожиданной тоской,— почему всегда было и есть столько людей, которые живут, только чтоб жрать, спать, надевать на себя тряпки? Неужели это испытание, призванное отсеивать тех, кто не сможет всем этим пожертвовать? Нет, я поломаю...

Откуда у меня взялись силы и почему я поступил именно так — не знаю.

Но это я взлетел с кресла, схватил за ручки серебряную супницу, взметнул ее и с незнакомой силой обрушил на залысый, ненавистный затылок...

При всей моей хрупкости я выгляжу внешне крепким и румяным — это такое же следствие моего увлечения, как ожоги от паяльника на руках радиолюбителей; и я не понимаю, как мне удалось стащить его вниз, по лестнице, поднять и сунуть в синий люк, в гудение и звякание.

Пока я стоял, пытаясь отдышаться, и вытирал руки носовым платком, знакомо взвизгнул звонок, сверкнула красная вспышка, и из люка, рассыпаясь на бетонном полу, один за другим повалились яблочные пироги.

В последнем торчал ключ. Красивое бронзовое кольцо на стальном стержне с причудливой бородкой.

На улице я почти сразу увидел автомат для вызова роботакси. Когда машина подъехала, набрал шифр своего квартала, растянулся на сиденье и устало закрыл глаза.

Есть вещи, о которых здравомыслящий человек никогда не пожалеет, даже если они дорого ему стоили.

Я никогда не пожалею о докторе Слэу, но штрудель! Прекрасный, сладостный, упоительный штрудель!..