Никакой. Он показал, что такое жизнь на самом деле. Зачем вообще нужно жить. И это давало силы, как ни странно. Впрочем, следует быть справедливым. Пристальные сны начались у Айовы задолго до встречи с Эрвином. Собственно, поэтому он и ненавидел Ираклион: Это было то место, в которое раньше он попадал после смерти. Когда он впервые приехал с аэродрома, то чуть не закричал от ужаса: городок, окруженный крепостной стеной, форт на островке, узкая дамба - все это словно выплыло из его снов. Разве что море оставалось живым, пусть серо-зеленым и холодным: Да. И город снов не кишел английскими моряками и американскими летчиками. Он был почти пуст, и лишь немногие жители сидели на табуретках возле своих дверей. И еще там не было дня. Ночь или сумерки. Чернолицая мадам Теопия сама нашла его: подошла и сказала пароль. С тех пор Айова стал завсегдатаем маленького полуподпольного борделя. Впрочем, уединялся он только с самой мадам, и потому у простых посетителей, зенитчиков из форта и летчиков истребительного авиакрыла, слыл гурманом и сволочью. Все равно Ираклион оставался для него городом-тупиком, из которого не было выхода. Яна и Джулия: Он вспоминал их не только и не столько за постель, которую они легко и охотно с ним делили, а за какой-то веселый звон и сияние, исходившие от них. Люди так не звучат, и девушки, с которыми он встречался после, казались вырубленными из сырых чурбаков. Проклятый Эрвин: Может быть, тебе будет легче, сказал он, уходя (холодный темный Лондон и час, неотличимый от ночи; скоро завоют сирены), если ты будешь знать: то, что ты станешь сообщать мне, прежде всего будет предназначено для защиты верхнего мира. Твоих наяд. И всего того, что их окружает. Война началась слишком рано, мы - те, кто бывает там - не успели договориться. Ты будешь работать не на Германию, а на верхний мир. На Хайлэнд: Агент Хайлэнда: Айова знал, что если его поймают, то расстреляют как простого немецкого шпиона. Впрочем, поймать его было бы непросто. Сообщает какие-то сведения? Потому что болтун.