— Штурман, — сказал Тарумов, — как только выйдем в периферийную зону шлейфа, ляжем в дрейф и пропустим комету мимо себя. Генератор защиты выдержит. А там посчитаем, что дальше.
— Хорошо, — не по-уставному ответил Феврие.
Однако хорошо ему не было. Феврие давно уже стало страшно и тоскливо, потому что в этот рейс он мог и не идти — Полубояринов давно уже звал его к себе, в координационный центр. Но он отказался, потому что в этот раз набиралось уж слишком много новичков — не считая командира, механик, второй штурман и оба врача.
А сейчас ему было страшно, и еще страшнее стало от одного-единственного слова Тарумова “посчитаем”.
За все время пребывания в космосе Тарумов так и не научился решать. Он научился только считать. Считать даже в тот единственный момент, когда четко и безошибочно должна вступить в действие интуиция настоящего космолетчика.
Феврие, как и все старики, удержавшиеся в космосе, такой интуицией обладал, но сейчас работала не она, а простой автоматизм, и он безошибочно вколачивал программу в корабельную “считалку”, а закончив свое дело, невольно оглянулся на Лору — впрочем, на нее все оглядывались, словно спрашивая ее молчаливого согласия и одобрения. Она полулежала в командирском кресле, сцепив на крепежной пряжке свои маленькие руки, и безмятежно улыбалась Тарумову.
— Поехали! — сказал командир.
Раньше это слово, с незапамятных времен ставшее уставной командой, ничуть не коробило старшего штурмана, но теперь Феврие почему-то захотелось, чтобы молодой командир сказал что-то свое, а не традиционное. Ведь сейчас после этого слова может случиться все, что угодно.