Ничего не случилось. Тошнотворность перегрузки — и все. Вот уже три секунды — и ничего. Четыре. Пять. Шесть. Семь…

Удар сотряс всю громаду корабля, словно в носовом отсеке разрядился на себя гаубичный десинтор континентального действия. Кажется, был еще лязг и скрежет рвущегося как картон металла, но кровь ударила изнутри в нос и уши, черной режущей болью застлало глаза. Феврие показалось, что его вывернули потрохами наружу и в таком виде швырнули с пятого этажа. Затем “Щелкунчик” подкинуло и опустило, словно на волне. Еще. Еще… Это было не так уж плохо — значит, работали автоматы-стабилизаторы, гасили колебания; но тут, кроме боли и тошноты, появилось еще какое-то внешнее ощущение — на каждом взлете и падении корабля кто-то методически бил штурмана по ногам.

Он разлепил веки и, с трудом подняв руку, протер глаза: нет, ничего — крови на ладони не было. Осторожно, не расслабляя ремней, глянул вниз и оцепенел: то, что било его по ногам при каждой конвульсии корабля, было телом Лоры.

Вероятно, во время первого, самого страшного, удара ее ремни лопнули или она сама нечаянно нажала на затвор пряжки, и ее выбросило из кресла; но рука попала в ременную петлю, и теперь все тело билось о станину кресельного амортизатора, а ноги в высоких зашнурованных ботинках задевали колени Феврие.

Он знал, что надо отстегнуться и попытаться хоть что-нибудь сделать, он даже чувствовал, что у него на это пока еще есть силы, но оцепенение безнадежности было сильнее разума, и он не мог заставить себя шевельнуться и только повторял:

— Все. Все… Все…

Откуда-то сверху на него свалился Тарумов, продержался секунды две, вцепившись в комбинезон, выжидая миг затишья между взлетом и падением корабля, а затем метнул свое тело вниз, в промежуток между креслами. Феврие увидел его бешено дергающиеся губы и скорее угадал, чем услышал сквозь звон в ушах: