На протяжении всего спора мне видится милое лицо Кли — обычно нежно-розовое, но теперь вспыхивающее красными пятнами гнева, — поэтому я полагаю, что это воспоминание попало ко мне из Папиного разума; во всяком случае, его тембр, насыщенность иронией, ощущение, что всем его словам положено быть в кавычках, несомненно свидетельствуют в пользу принадлежности этого воспоминания Папе. Возможно, однако, что вся сцена — не более чем эдипов сон наяву, маскирующийся под заимствованное «воспоминание». Или, что гораздо хуже, может быть, истина и фантазия, действительное и желаемое настолько переплелись, что никакому Тересию не под силу распутать этот узел?

Ну что ж, приходится брать в руки меч и просто рубить…

Запах жасмина. Бархатистость кожи Кли под рукой. Все купается в розовом сиянии надвигающихся сумерек пустыни.

— Полно, Кли, — слышу я собственный голос, — все это мы уже проходили. Я обязан заниматься этим на благо питомника, чтобы его стандарт оставался на высоте. Ты должна понимать. Подумай — ведь ты сможешь этим гордиться.

Она отодвигается и прячет свою красоту, словно перепуганный головоногий моллюск, в клубах чернильной дымки.

— Он печется о питомнике! — хнычет она. — Если бы ты действительно любил меня так сильно, как уверяешь, тебе не захотелось бы каждую ночь…

— Так и есть, Кли. Ты самая любимая моя самка, и у меня нет ни малейшего желания быть вдали от тебя. Но это моя обязанность, мое предназначение.

— И нынче ночью, просто потому что твой Господин дал тебе команду на старт…

— А что в этом плохого? Неужели ты не желаешь обзавестись еще одним сыном?

— Но…

— Разве не хочется тебе иметь самого лучшего сына (речь идет обо мне) из всех, каких ты могла бы родить? Ну же, Кли, любовь моя, нынче как раз такая ночь. Будь благоразумной, дорогая.