Он не был прекрасен, ее мир. Все там было искривлено и вывернуто. Пространство и время закручены по спирали в причудливых фрактальных вихрях, по направляющим, у которых нет названия. Измерения подвижны как ртуть — отвлечешься, и их уже нет.

И все же…

И все же Шерон чувствовала, что этот хаос подчинен какой-то закономерности, что в нем таится рисунок, и она приближалась к нему, словно кошка — бесшумными полушажками, никогда — прямиком. Быть может, не хватало только одного верного взгляда, чтобы увидеть прекрасное. Вспомним Квазимодо или Чудовище Красавицы.

— Черт побери!

Чужой голос вторгся в ее мир. Шерон услышала, как Том хлопнул по своему компьютеру, и зажмурилась, пытаясь не слушать. Еще чуть-чуть, и она смогла бы понять. Формулы указывали на многосложные группы вращений, соединенные мета-алгеброй. Но…

— Durak! Bunozo! Jdki!

Но мир распался стеклышками калейдоскопа, и на минуту Шерон ошеломило чувство безвозвратной потери. Она швырнула ручку на кофейный столик, где та звякнула о чайные чашки из белого английского фарфора. Очевидно, Господу пока еще не угодно, чтобы она разобралась с геометрией Джанатпурова пространства. Она посмотрела на Тома, склонившегося над клавиатурой с неразборчивым ворчанием.

Кое-что о Шерон Нэги выдавала маленькая деталь: молодая женщина пользовалась ручкой, а не карандашом. Пожалуй, это свидетельствовало о некотором высокомерии.

— Ладно, — сказала она. — Что такое? Ты весь день бранишься на разных языках. Что-то раздражает тебя. Я не могу работать, и это уже раздражает меня.

Том повернулся на своем вращающемся стуле в ее сторону:

— Клио

— Ну, надеюсь, тебе удастся выбить его.

Он открыл было рот, затем закрыл и соизволил принять смущенный вид, и в этом — суть его характера. Есть два типа людей, и Том Шверин — из тех вторых. Что у него на уме, то и на языке. Он был громким человеком, то есть вы непрерывно его слышали.