Так значит я не хотел, чтобы мы отплыли мирно?! Ну, да… Если нам хоть раз удастся заставить англичан выпустить нас, они больше не посмеют мешать въезду в Палестину. Не-пос-ме-ют. Теперь у меня — то есть у моего корабля, у «Экзодуса», на борту висит транспарант. «Голодовка, час 20». На палубе — я вижу это отсюда — лежат десять детей. Мировая пресса воет. «Да послужишь ты Господу и дурными своими намерениями» — не помню откуда, Давид знает. А если кто-то из них помрет? Да, но в Эрец они воюют. А здесь другое? Надо выйти. Я встаю.

Какая же грязь на палубе. Вот что бывает, когда нет баб. Что я здесь делаю?!..

— А, привет…

— Привет, друзья (Что они стоят?!) Что скажете?

— Ари, ты знаешь (… что? на иврите? я понимаю? Я же сейчас говорил! И они поняли?) мы с тобой не первый раз в деле… Ари, ты знаешь, я не очень себя берегу, но если хотя бы один из них умрет, как мы будем жить дальше?

— Я отвечу. Такие же, как они, воюют в рядах «Хаганы». И рискуют жизнью. И погибают. А тем, кто их послал на смерть, приходится жить дальше. Никто из нас не виноват в том, что еврейским детям приходится рано взрослеть.

— Ари, там, в Эрец, они погибают с оружием в руках.

— Здесь их оружие — терпение.

— Ари, мы не имели в виду… плыть на этом корыте мы подрядились, даже детей возить, но не морить же их голодом?… Мы понимаем, что важно сломить англичан, но детей жалко…

— Давайте, друзья — предлагаю я — послушаем Давида. Он ближе нас всех к Б-гу (пытаюсь пошутить).

— Шесть миллионов погибло в газовых камерах, не зная, за что они умирают — говорит Давид. Если мы, триста человек, погибнем, то мы очень хорошо будем знать, во имя чего мы умираем. И не только мы, но весь мир. Когда две тысячи лет назад мы боролись против римского и эллинистического порабощения, мы установили традицию драться до последнего. Никогда ни один народ не дрался за свою свободу так, как наш. В Варшавском гетто мы показали, что остались верны древней традиции. Если мы сойдем теперь с этого судна и добровольно вернемся за колючую проволку, мы предадим своего Б-га.