Рядом скрипнули тормоза новенькой «Нивы». Оттуда высунулась коротко стриженая голова с крохотным носиком, утопающим в пышных щеках.

— Здравствуйте, Семен Андреевич, — густым басом сказала голова. — Подумали?

— Подумал, — коротко ответил Семен, не сбавляя шага. — Не хочу.

— Вы не торопитесь, Семен Андреевич, подумайте еще, я ведь вас не подгоняю, — мягко, но очень настойчиво попросил человек. — Не надо отказываться так сразу — мало ли что может случиться…

— Ничего не случится, — хмуро ответил бывший штангист. — Виктор Борисович, пожалуйста, не присылайте больше своих шестерок…

— …а приходите сами? — закончил Третьяков. — Ну что вы, Семен Андреевич, разве же мне с вами управиться? Но над моим предложением подумайте еще, хорошо? День, два, три… больше, пожалуй, не стоит. Три дня у вас, Семен Андреевич, на раздумья, а потом, уж не серчайте, буду принимать меры… Поехали, — приказал он, закрывая окно.

Семен с Михаилом пару минут стояли молча, провожая взглядами удаляющуюся машину. Раньше этот квартал держал некто Иванихин, и с ним у Перова были хорошие отношения. Он и сам регулярно захаживал к нему в качалку, и вполне удовлетворялся небольшими ежемесячными взносами «на охрану дверей». Но в прошлом месяце ему на смену пришел Третьяков — куда более жадный мужик. Он в первый же день повысил «налог» раз в десять, заявив, что с такой прибыльной точки просто грех брать столько, сколько брал Иванихин.

Семен платить отказался. Его тренажерный зал вовсе не был прибыльной точкой, как утверждал Третьяков. На самом деле он еле-еле окупал свое содержание — Перов держал его не ради денег, а ради искусства. Любил он культуризм — самозабвенно любил и посвящал увлечению все свое время. Даже тренажеры чинил сам, даже блины для штанг выплавлял сам в «карманном» литейном цеху. По сути дела, он вообще был единственным служащим в «Витязе».