Горизонта не существовало, взор блуждал по всем измерениям, ни на чем не задерживаясь, и стоило побыть в этой странной белизне пять - десять минут, как терялось чувство ориентировки, вдруг начинало казаться, что все вокруг вращается со страшной быстротой, подкашивались ноги, и человек падал, не в силах оторвать ошеломленного взгляда от молчаливого белого ничто. Капитан Перселл один из всех не имел достаточного опыта, чтобы оценить "белый провал". Потерять власть над собой рядом с поездом, держась за канат... Отчаянный, запоздалый стыд набросил на его щеки краску. Алексей Старков скинул полушубок и полез в кабину снегохода. За чистыми стеклами светилась тусклая Вселенная. Несколько минут, испытывая себя, он всматривался в белизну, отвернулся не без труда и подсел к рации. Вращая верньер, стал искать в хаосе звуков хоть какое-нибудь слово родной речи, по которой соскучился. - Что-нибудь интересное? - Голова Перселла просунулась из кузова. Перселл жевал твердую колбасу, вежливый взгляд голубых глаз остановился на шкале рации. - Влезайте, румер, послушаем. - Москва? Алексей пошарил по станциям. Музыка, музыка... Нет, не то! - Садитесь, развлекайтесь, - сказал он, подымаясь. Перселл пропустил его, с уважением оглядев сзади ладную фигуру геофизика. За месяц жизни бок о бок они так и не подружились. "Доброго утра", "Спокойной ночи" или "Как дела?" - фраза, превращенная с чисто американской деловитостью в кратчайшее "Хади!". Замкнутость Перселла не располагала к дружбе. Он с готовностью слушал других, но сам говорил неохотно. Таков характер. Может, поэтому Уолтер и сплавил его со станции. Хопнеры были друзьями Алексея. Открытые, горячие парни с чистой душой. С ними Старков часами просиживал в тесном "мессруме"3 за чашкой кофе или отчаянно барахтался на борцовском ковре в "гимназиуме".