И однажды Клем понял, что перестал быть сенситивом. Он долго еще насиловал себя, но в конце концов смирился.

Какой же радостной, обнадеживающей неожиданностью стало для него возвращение сенситивной силы! Впервые при наступлении криза он воспринимал боль как наслаждение и улыбался в предвкушении беспамятства, из которого восстанет во всеоружии сенситива.

Но когда наступил этот миг, он уже не был прежним Клемом. В нем воплотилась гигантская, трагическая личность Демиурга, материализовалась тень Творца, витавшая в опустошенных руинах протомира.

Что это было - мнемозапись, специально предназначенная для человечества и теперь воспроизводимая рецепторами Клема, или репродукция, уцелевшая вопреки энтропии?

Клем не искал ответа. Достаточно того, что он ощущал себя Демиургом. И память Создателя, вернее, ее малая толика, была унаследована им. О сотворении Мира - каторжной работе на пределе сил, с приступами отчаяния: "Все... конец... больше не вы держу..." О мгновениях торжества, когда перед взором открылась панорама Вселенной с мириадами светил. Об умилении при виде Земли - колыбели разума. И о последовавшей за этим опустошенности, когда не осталось ни радости от успеха, ни гордости за содеянное, - одна лишь всепоглощающая усталость.

Он щедро израсходовал энергию, из которой состоял, хотя ее запас был бесконечен. Но и масштабы творимого тоже были бесконечны. И одна бесконечность до дна исчерпала другую.

На смертном одре Демиург с горечью убедился, что все идет не так, как он задумал. А вмешаться уже не мог.

С его именем на устах люди убивали друг друга, а он не имел сил их остановить. Наблюдал религиозные распри, когда десятки больших и малых конфессий по-волчьи грызлись за монопольное право на Демиурга, и не был в состоянии крикнуть: "Опомнитесь, люди! Разве для этого я вас создал?!"