А потом трамвай, когда починился, он не мог ехать, потому что приморозился к рельсам,- это была зима. И тогда они вышли из трамвая и стали его толкать, но не смогли сдвинуть. И они испугались. Вот, и водитель сказал, что нужно сделать костёр, костры, чтобы рельсы оттаяли, и они собрали всякие палки и бумаги и разожгли. А вокруг было темно, и они ждали, когда трамвай сможет ехать. А теперь ты рассказывай!

...Все вышли, чтобы столкнуть с места примёрзший к рельсам трамвай. Остался только один человек - он спал, и никто не стал будить его...

- Вы не скажете, он со всеми остановками едет? - - Ох, извините... - Да, да, со всеми,- чей-то ворчливый голос. Он разбудил меня. Мне холодно.

Они сидят, сжавшись, почти упираясь коленями в колени на жёстких сиденьях промёрзшего вагона. Бесконечная судорога грохота катится по составу. Они сидят, пригнув головы. Слабые облачка их дыхания оседают мелкими иголками изморози при свете ламп жёлтой болезни электричества. Как лифт, падающий на дно, которого нет - бельма незрячих прорубей окон. Он жил в старом городе... это как-то связано... Я всегда где-то, даже когда меня нет.

Мадам Скюдери кутается шубку, снежинки танцуют феерию. Ей холодно.

Кто-то живёт здесь уже давно и ходит по коридорам в тапочках; они щёлкают выключателями в своих комнатах и окликают друг друга. Когда-нибудь кто-то из них, проходя мимо, постучится в твою дверь, и обернувшись, ты увидишь, что забыл закрыть окно на щеколду, и ветер распахнул его, на подоконнике снег...

Дети дышат на окна, чтобы посмотреть, где мы едем.

Поблёскивающие в темноте машины инквизиции. Железо, раскалённое на морозе, делается липким. Я прикоснулся губами к обнажённому бедру бронзовой статуи, и поцелуй сорвал кожу с моих губ. Я вскрикнул...

Я не знал, что это так близко... Женщины в высоких париках. Своды пространства стен, пахнущего духами, свечи на сквозняке. Сверкающая россыпь звучания клавесина. Рисунок дерева.