Я перевела мое письмо на английский и переписала его, но папа решил поинтересоваться, что я там написала. Он уже позабыл английский, поэтому попросил меня перевести. Когда он услыхал про джинсы, то очень засопел и схватил письмо. Мы с Сережкой уже знаем, что папа сопит, когда сердится.

– Покажи, покажи, где это? – сказал он.

Я показала.

– Джи-инс! – закричал папа с невозможным произношением. После этого он разорвал письмо и побежал выбрасывать клочки в мусорное ведро. Я даже растерялась.

Папы не было минуть пять, а потом он пришел и сел на тахту.

– Я хочу поговорить с тобой, – сказал он. – Я буду говорить об очень важной вещи. Слушай внимательно.

Я испугалась, потому что папа был бледный и какой-то жалкий.

– Я хочу поговорить с тобой о национальном самосознании, – сказал папа.

Я чуть под стол не полезла. А он начал говорить о том, что русские древнее американцев, что у нас культура, история и еще что-то. Я не помню. Про джинсы – ни слова.

– Да я знаю все это, знаю! – не выдержала я. – Нас этим в школе пичкают!

– В том-то и дело, что пичкают, – сказал папа. – А вы меняете свою страну на джинсы!

Я разревелась. Зачем он так говорит? При чем здесь страна? У нас просто таких джинсов пока не выпускают, у нас другие задачи. До джинсов просто руки не дошли, я же понимаю. Но если есть возможность, если есть…

Папе стало меня жалко. Он подошел ко мне и поцеловал.

– Дурочка ты еще маленькая, – сказал он. – Я не хотел тебя обидеть. Только, пожалуйста, ничего не проси такого, чего не можешь отдать. Ни в Америке, ни у соседей. Имей, пожалуйста, гордость.

– А можно мне просто подарить Фрэнни что-нибудь? – спросила я.