Перед глазом расстилалась темнокоричневая равнина ковра с возвышающимися над ней горными хребтами, на скорую руку сооруженными из мятых брюк и скомканной рубашки. Двумя черными неприступными утесами стояли башмаки. На одном из них кокетливой снежной шапкой висели женские трусики. Между утесами, как и положено, текла река, представленная шелковым, в искру, галстуком. Позмеившись по равнине, галстук заканчивался петлей, и это снова навело Брандта на нехорошие мысли. Он вздохнул и оцарапав взгляд об острый пик каблука-шпильки, с неимоверным усилием передвинул его дальше, к мутному свету лондонского утра, неохотно сочившемуся в щель между портьерами.

«Мму-у-у! — промычал он с отвращением. — Лондон! Мму-у-у!»

За спиной его раздался легкий музыкальный смех, каким всегда смеются блондинки в голливудских фильмах:

«Правильно, пупсик! Вот она, знаменитая дедуктивная логика Дэвида Брандта! Где нажрался ты вчера, там ты будешь и с утра!»

Эх, пристрелить бы сучку… куда ж пистолет-то завалился? Брандт в отчаянии зашарил под подушкой.

«Утю-тю… Это чего ж мы потеряли? — насмешливо продолжала невидимая блондинка. — Зубную щетку? Или яйцемешалку?»

Брандт почувствовал, как холодный ствол Беретты деликатно, но многозначительно тычется в его беззащитную мошонку.

«Отстань, — сказал он сипло и прокашлялся. — И без тебя на душе щекотно. Ты кто?»

Блондинка возмущенно присвистнула и нажала пистолетом сильнее:

«Ну вот! Как трахаться, так „Милочка, лапочка“… а как зенки продрамши, так „ты кто“? Вы видали наглеца? Щас оставлю без яйца!»

Брандт вздохнул.

«Слушай, ты меня лучше убей, но стихами не надо. Я, подруга, не раз пытки терпел, но чтобы так изощренно…»

«Ладно, живи…»

Он почувствовал, что пистолет отодвинулся.