На последнем слове Мардафат жирно причмокнул губами. Не в силах более контролировать себя от переизбытка чувств, Председатель расслабил мочевой пузырь, и комнату заполнил острый запах подворотни.

«Как он прекрасен, наш Засер! — прошептал Гавнери. — Взгляни, Рахель…»

«Да, да… — восторженно закивала старуха в берете. — Вот оно, величественное лицо палестинской революции! Жаль, что я не захватила фотоаппарат…»

Председатель хлюпнул носом, закатил глаза и, привстав на цыпочки, потянулся ртом к девичьей шее. Увы, активистка была выше него на целую голову, и поэтому Мардафат, как слепой кутенок, тыкался то в плечо, то в растянутое на упругой левой груди бунтарское слово «Долой», безнадежно далеко от заветной артерии.

«Эй, Анат! — сердито прикрикнул Гавнери. — Что ты стоишь, как столб? Наклонись, быстрее!»

Девушка вздрогнула. Она была в полном смятении. С одной стороны, она испытывала непреодолимое отвращение к этому мерзкому существу, стоявшему перед нею в луже мочи и тянущему к ее шее свою небритую, мокрую от соплей и слюней харю со слезящимися глазами навыкате, крючковатым клювом и толстыми фиолетовыми губами. С другой — перед нею все-таки был лучший друг израильских борцов за мир, Нобелевский лауреат и страдалец, вождь и учитель. Так ее учили с самого детства. Ей, одной из многих членов движения, была подарена невероятная честь предстать сегодня перед этим выдающимся человеком.

Она даже написала специальную приветственную речь, с которой планировала обратиться к Председателю… если, конечно, ей предоставят такую возможность. Она не спала всю ночь, бесконечно повторяя про себя взволнованные слова приветствия и сожалея, что нельзя поделиться этой великой радостью ни с кем, даже с родителями и младшей сестрой. Ведь глава движения Урино Гавнери специально предупредил ее, что дело необходимо сохранять в строжайшей тайне, дабы не пронюхали осадившие Председателя сионистские оккупанты.