Тот, кого звали Хань Чан-ли, стал известен на закате этохи Тан
Однажды Чан-ли, обращаясь к Хань сяну, сказал:
— Живя между землёй и небом, ты блуждаешь в стороне от человеколюбия. Это — постыдное для благородного человека, но ставшее главным для подлого человека занятие. Вот отчего я всегда печалюсь из-за тебя.
И когда он прочёл это стихотворение, Хань Сян крайне насмешливо ответил ему:
— Человеколюбие вышло оттуда, где был отвергнут Великий путь
Тогда вновь заговорил Чан-ли:
— Я не верю твоим словам. Выходит, теперь ты можешь похитить мастерство сотворения?! — спросил он.
Ничего не отвечая, Хань Сян ударом опрокинул стоявший перед ним изумрудный поднос, тут же сгрёб осколки в кучу, и вдруг обнаружилась прелестная яшмовая ветка с цветами пиона. Поражённый Чан-ли взглянул на неё и увидел стихотворную строфу, золотом начертанную между цветами:
Облака лежат на горном пике Цинь.
Где мой дом?
Снег в объятьях держит Ланьгуань, —
Не пройти коню.
В изумлении читал это Чан-ли, преисполненный грусти, перечитывал снова и снова, но изящество и глубина той фразы была лишь в её построении, и трудно было понять её цель и заключение. А когда он взял ветку в руки и пожелал рассмотреть её, она вдруг исчезла.
Именно с тех пор и стало известно людям в Поднебесной, что Хань Сян постиг искусство магов-отшельников.
Некоторое время спустя Чан-ли был вынужден отправиться в Чаочжоу, обвинённый в том, что порвав с Законом Будды, он подал государю петицию, призывающую почитать учение Конфуция. Смеркалось, лошадь упрямилась, а дорога впереди была ещё далека. Когда изгнанник обернулся, чтобы посмотреть в сторону далёкой родины своей, на горном пике Цинь лежали облака, и поэту не угадать было мест, откуда он прибыл. Опечаленный, захотел он взобраться на обрыв высотою в десять тысяч жэнь