- Там снаружи кто-то есть, - говорю я.

Л) глядит. Соображает. Его женщина говорит, что кто-то есть снаружи. Он встает. Сколько всего происходит и все - в одну ночь! Я следую за ним по пятам, и выглядываю из-за его широкой спины, и учтиво отступаю в сторону, приглашая старика войти. Однако, Л) это не нравится. Я бросаю на него взгляд, косой взгляд, ясный, даже слишком ясный взгляд, похожий на те, которые бросают существа под листьями. Почему бы нам его не впустить? Прояви благородство - позволь ему войти, пусть входит. И Л) отодвигается громадный, словно башня - нехотя и небрежно. Действительно, почему бы не впустить? Старого. Сгорбленного. И тот входит, с трудом переставляя ноги и шаркая подошвами. Л) недоволен. Интересно, откуда он взялся? Загадка. А Л) не любит загадок и тайн. Ничего не имею против старика - о, сколько всего происходит за одну ночь! - у него черепашья шея, и кожа его покрыта пятнами, будто солнце никогда не касалось ее своими лучами. Старая черепаха шаркает на кухню. Этой ночью, у моего огня. Под моими часами, за моим столом, на моих стульях.

- Накорми его, - говорит мой муж.

Я подчиняюсь. В моем очаге скрыта опасность. И в проводах на стене тоже опасность. Плохо. Очень плохо. Но снаружи, за стенами дома, еще хуже. В два, в три, во много-много раз. Я слежу за тем, как старик ест. Мне интересно. Мне интересно все. Я слежу за Л). Я смотрю на его покатые плечи, на его руки, на его мускулистые бедра. Всему, я полагаю, есть свои причины. Л) уходит в комнату. Я остаюсь наедине со стариком. Я начинаю раскладывать карты. Старик берет одну:

- Что это?

- Это? Это - Смерть.

- А это что?

- Воскресение.

Я пытаюсь продолжить расклад, но он хочет забрать все. Зловредный старик. Я жалуюсь. Л) говорит, чтобы я оставила карты в покое. Оттуда, из комнаты. Изнутри. Издалека. Но я не возражаю. Я отдаю все будущее прямо в руки старику. Мы продолжаем в том же сумасшедшем темпе. Дом гудит. Старик уже сбросил на пол все мои карты; он смахнул их со стола с воплем: