да какая-то не та.

Как ни пробуешь напиться,

не выходит ни черта.

Шепилов все понял: на Гайдамаку снизошел стих. Выпили. Посмотрели в окно.

- Вид на Мадрид, - сказал Гайдамака.

- Да, - сказал Шепилов, глядя на ржавую свалку под торцом дома. - Прочитай еще что-нибудь. Люблю.

- Письмо советских рабочих Леониду Ильичу Брежневу. Но это не мое, народное.

- Народное тоже люблю.

Водка стала стоить восемь.

Все равно мы пить не бросим!

Передайте Ильичу:

Нам и десять по плечу.

Если будет больше

- Будет как и в Польше.

Если будет двадцать пять

- Зимний будем брать опять.

- Хорошо, - мечтательно сказал Шепилов.

- А знаешь, что ответил Брежнев?

- Нет.

Я не Каня, вы не в Польше.

Будет надо - будет больше.

- Знаешь, - грустно сказал Шепилов, - меня выдвигают на партийную работу.

- Хорошо, - сказал Гайдамака.

- Давай еще выпьем. Люблю.

Шепилов любил слово "люблю".

Был июнь, дни смешались, стояли белые ночи. Шепилов тоже исчез. Боязливо заглянула соседка Элка, сказала, что Люська к нему не вернется и надо отдать ей диван.

- Пусть забирает, у меня матрац есть.

Гайдамака срывал бескозырки с бутылок, щелчком отстреливал их в Финский залив, играл на аккордеоне "Раскинулось море широко", смотрел на Рим. Пред ним простирался Вечный Город. Он неплохо его знал по велогонкам. Вот Foro Romano*3, вот Colosseo*4, а вот Campidoglios*5. А вот и Basilia e Piazza di San Pietro*6, где он наехал на папу римского.