"Надо же, - бормотал Брежнев, качая головой и подписывая закрытый указ. На самого папу римского наехал. А не послать ли его в Тибет, пусть наедет на далай-ламу".
- Где я? - тихо спрашивал Гайдамака врача.
- Где, где... - отвечал Владимир Апполинариевич.
- А кто я? - еще тише спрашивал он.
- Герой. Сосиськиных сран. Самого папу римского на тот свет отправил.
- Так я ж хотел Муссолини... - бормотал Гайдамака. Потом потихоньку начал вставать, ходить, играть на аккордеоне. Даже запел. Потом запил. С Люськой не жил, потому что его после аварии не только контузило, но и конфузило. Лежал со своим конфузом на диване, думал о папе римском. Неудобно получилось с папой. Завал в пелетоне - он завал и есть: кто влево, кто вправо, кто раком, кто боком, небо в колесах, а папа перебегает дорогу. Успел крикнуть старику: "Куда прешь, ыбенамать?!", тот ответил: "От черт!", и больше ничего не помнит. В комнате темно, на душе темно. Однажды увидел на свалке под домом старую оконную раму, притащил домой, взял топор и стал самовольно, без увязки с главным архитектором района, рубить окно в Европу с видом на Финский залив в глухой торцовой кирпичной стене, чтоб светлей на душе стало и чтоб был вид на Мадрид.
Люська спросила:
- Сдурел ты, что ли?
Он укоризненно сказал:
- Ведьма ты, ведьма.
И погрозил ей топором. Люська завизжала и исчезла, удрала к соседке Элке Кустодиевой, ушла из его жизни, забыл, как звали. Прорубил проем и подтащил раму, но тут приехали белые санитары и стали мешать работать. Гайдамака бросился на них с топором по-настоящему, и санитары тоже исчезли. Вставил раму, заделал цементом, застеклил, зашпатлевал. Сел у окна, сорвал бескозырку с бутылки водки и стал смотреть на Финский залив, на Швецию, Данию, на Мадрид. Все было видно. Санитары больше не приходили, зато по их жалобе явился его старый приятель - участковый инспектор Шепилов, живший в этом же доме.
- Что с тобой, Сашко? - спросил Шепилов.
Гайдамака налил Шепилову стакан водки и сказал в рифму:
Вот и водка налита,