— Да, — сказал я. — Понадобится.

— Сейчас соберу, — сказал Фомич.

И он действительно за какие-нибудь четверть часа собрал пирометр. Не осталось ни одной детали. На ходу он что-то там модернизировал — в результате, по его словам, пирометр можно было теперь использовать как микроскол.

— Есть еще чего? — спросил он с надеждой.

— Нет, — сказал я. — В следующий раз привезу больше.

— Эх, мне бы камеру Вильсона! — мечтательно смазал Фомич. — Я бы тогда…

Как выяснилось из разговоров, Фомич был лишен честолюбия. Его письма в научные центры объяснялись просто. Земляки не очень-то уважали Фомича за его научную деятельность. Не считая, разумеется, аппаратов. Можно сказать, они не верили в его звезду. Тогда он решил получить авторское свидетельство, чтобы таким образом укрепить свой престиж. И заодно — чтобы не мешали ему работать.

— Ремонтируй, говорят, твактова! — жаловался Фомич. Я с трудом сообразил, что речь идет о ремонте тракторов. — Да мне эти твактова неинтересно чинить. У меня плазма на очереди.

Мы позавтракали и приступили к опытам. Интересно, что не пили ничего, кроме чая. Ни вчера, ни сегодня. Потом оказалось, что Фомич вообще непьющий. У меня даже мелькнула мысль — ввести обязательные занятия физикой в качестве меры против пьянства.

Нагревали подкову. Свечечкой. Керосиновой лампой. Пальцем. Токи текли неправдоподобно большие. Приемник работал. Моя электробритва брила. Бриться от подковы! Да если это на кафедре рассказать, — убьют!

Гипноз был исключен. Колдовство тоже. Оставалось снять шапку перед фактами.

— А ты говоришь — бвед! — радостно восклицал Фомич.

— Природа едина, — твердил я. — Не может быть в Петушках один физический закон, а в Ленинграде другой.

— Как сказать! Как сказать! — приплясывал вокруг подковы Фомич. — Вот в этом ты, видать, и ошибаешься.