Ради этого стоило жить — что для Него значило: сражаться и убивать. Теперь уже под знаменем с древним символом, который арии называли свастикой, монголы — хасом, а его предки-тевтоны — хакенкрейц.

Потом был ноябрь 23-го — Он помнил каждую секунду этого пронзительно-холодного месяца и кровь закатов, обещавшую бурю. Та буря оказалась недостаточно сильной, чтобы снести наслоения гнили и лжи — что ж — Ему было не впервой оправляться после поражений. То, что не убивало Его — делало Его сильнее… кому-кому, а Ему не надо было лезть в ранец за томиком Ницше, рваное железо строк «Заратустры» жило в Его крови, иногда Ему просто казалось, что никакого такого Ницше не было, что «Ницше» — лишь сполох, отсвет, отброшенный в прошлое Его жизнью и Его судьбой, настолько Своими ощущал Он слова Базельского безумца. Он проиграл тогда — но Его враги не смогли даже воспользоваться победой, не смогли расправиться с Ним — тем прочнее укрепилось в Его душе презрение к ним, возомнившим, будто в праве судить Того, Кого не смеют уничтожить. Он, конечно, не повторил их ошибок — а буря все же пришла. Он победил — Он и те, кто пошли за Ним. А победив, Он начал строить новую цивилизацию, новую мораль, новый народ…

Потом был еще случай, укрепивший Его бы веру в Судьбу окончательно — если бы этой вере еще требовалось укрепление. 39 год, 9 ноября — Его Судьба за что-то любила этот месяц, который предки-тевтоны называли Нибелунг. Несколько минут отделило Его от взрыва бомбы — приближенные ужасались: "Если бы чуть раньше…". Этих Он запомнил и не доверял им серьезных дел и решений — "если бы" существует для тех, кто не верит в Судьбу.

Фюрер оторвал высокий прохладный лоб от соединенных кончиками в готический свод пальцев, открыл глаза, поднялся из кресла.