Подошел к зеркалу, встал напротив разглядывая Свое лицо — так солдат перед смотром оглядывает форму. Годы не пожалели Его — все-таки Его тело было человеческим телом. Лицо иссекла рунная вязь морщин, поредевшие волосы, брови, усы тронул иней. Не изменились глаза — не зря русские называют их зеркалом души. Они были все такими же голубыми, прозрачными и мертвыми, а на дне поблескивал осколком ледяного зеркала неживой блик безумия. За всю Свою жизнь — Свою, а не тела — Он так и не встретил человека, способного выдержать их прямой взгляд, и в те годы, когда был еще способен удивляться, слегка недоумевал, отчего сам способен смотреть в зеркало, в отличие от легендарных горгон и василисков.

Вспомнилось недавнее — Скорцени, совершивший невозможное, выкравший Сталина прямо с Куйбышевского аэродрома, куда тот прилетел, спасаясь из обложенной частями вермахта и союзников Москвы. За день до казни Фюрер пришел — один, без охраны, накинув на плечи старую фронтовую шинель — в камеру к пленнику. Тот повернулся, резко шагнул навстречу — и остановился, наткнувшись на мертвый взгляд ледяных глаз. Эти глаза вглядывались в желтые тигриные зрачки, пока ненависть и холодная ярость не сменились ужасом и отчаянием загнанного зверя. Пленник закрыл лицо руками и опустился на койку, а Он повернулся и вышел, не разжав сцепленных за спиной рук, не унизившись до улыбки или хотя бы проблеска торжества во взгляде.

На следующий день они принимали парад победоносного Вермахта на Красной Площади. Фюрер стоял на трибуне опустевшего Мавзолея, над панелью со сбитыми буквами, глядя чуть выше рядов пилоток, кепи, стальных шлемов, и держал левую руку на лежавшей на парапете отрубленной — собственноручно, по старой привычке — голове великого врага. Короткие седые волосы приятно покалывали ладонь. Стоял все тот же месяц Нибелунг.

Теперь эта голова стояла здесь, на рабочем столе, седая от кристалликов соли — так сохраняют головы врагов и святых монголы. А сам парад отсняли на кинопленку, обошедшую полмира — и конечно, стада двуногих со скотским любопытством валили посмотреть на шикарное зрелище, не подозревая, что разглядывают смертный приговор всему их болотному мирку, а для двух третей — и тому жалкому копошению, которое они по глупости считали жизнью. Впрочем, снимали не для них — для тех немногих, кто был способен услышать звучащий в картине Зов. И быть готовым, когда Он придет к ним.