Как печален обряд отречения от мира!.. Даже просветленные монахи не могли сдержать слез, что же говорить о дочерях Государя, о прислуживающих ему дамах? Все его приближенные — мужчины и женщины, высшие и низшие — плакали, потрясенные, громко стенали, повергая душу Государя в еще большее смятение и заставляя его сетовать на то, что тревога за дочь мешает ему немедленно удалиться в более уединенное место, где он смог бы остаток дней своих целиком посвятить служению Будде.

Вряд ли стоит говорить о том, что отовсюду приходили с изъявлениями участия, и в первую очередь из Дворца.

Гэндзи, прослышав о том, что Государю из дворца Судзаку стало немного лучше, решил навестить его.

Имея такое же обеспечение, как отрекшийся Государь, Гэндзи был более свободен в своих действиях, чем это бывает обычно при столь высоком звании. Осыпанный почестями и пользующийся исключительным влиянием в мире, он вместе с тем мог не придавать особого значения церемониям и приехал во дворец Судзаку в скромной карете, сопутствуемый лишь несколькими телохранителями.

Государь собрал все свои силы, чтобы достойно принять дорогого гостя. Встреча их проходила без всякой пышности. Гэндзи провели в покои Государя, приготовив там для него сиденье. Увидев, как изменился Государь, он не сумел сдержать слез, мысли его то уносились в прошлое, то устремлялись в будущее, безграничная печаль овладела душой.

— С тех пор как оставил нас покойный Государь, — говорил Гэндзи, — я не перестаю скорбеть о непостоянстве мира и желание отречься от него становится все сильнее. Но, увы, я слаб духом и все медлю. Теперь, видя вас в этом обличье, я еще больше стыжусь своей нерешительности и искренне сожалею, что позволил вам опередить себя. Мне нетрудно уйти от мира, гораздо легче, чем вам, и много раз я готов был решиться на это, но, увы, каждый раз что-нибудь удерживало меня.

Ах, что можно было сказать ему в утешение?