При жизни, твое имя находится в твоих же руках, им может пользоваться любой, кто его знает. В смерти оно - последнее, что связывает тебя с жизнью, словно шнурок, привязанный к пальцу ноги спящего человека. Каждый раз, как мы произносим твое имя, шнурок натягивается. Если дергать его почаще - ты проснешься! И таким образом твоя дремлющая душа проснется и освободится от разрушающего влияния грез.
Такие люди, как Авраам Линкольн и Адольф Гитлер никогда не умрут по-настоящему, ибо в любой момент времени их имена слетают с губ миллионов людей, и так будет продолжаться сотни лет. Они живы не менее нас с вами, бездельничая в своих могилах и забавляясь над вечерними новостями.
- Так, - сказал я Эмме, с интересом ожидавшей моей реакции. - Так.
- Это может оказаться правдой, - ответила она. - Почему бы и нет?
Я внимательно посмотрел на нее.
- Вы в это верите?
- Вряд ли это имеет значение. Он - верит.
- Значит, моя маленькая эпитафия всего из четырех строк должна заставить губы миллионов людей произносить его имя? В течение столетий?
- А что нам еще остается? Ведь другого выхода нет! - Она смутилась. Подошел Байрон и положил руку ей на плечо.
- В это верю, например, я, - сказал он. - Верю во все, до единого слова. Юрек Рутц был умнейшим человеком из всех, кого я когда-либо знал.
Эмма продолжила:
- Ваша эпитафия - всего лишь маленькая, хотя и важная, часть большого плана. На самом деле, мистер Марусек, я ожидала, что вы слышали об этом у себя на работе. Аляскинский Краевой Музей Авиации?
Музей Авиации. Вот оно что. Теперь, когда она его упомянула, я вспомнил, что правление музея было крайне недовольно ситуацией с арендой помещения. Срок аренды подходил к концу, и в городе поговаривали о скором переезде музея.
- Юрек Рутц был одним из учредителей музея, - сказала Эмма.