Он качал головой, что-то бормоча и время от времени присвистывая сквозь зубы. Во дворе не происходило ничего, что я мог бы видеть, но откуда-то сбоку доносились звуки работающей тяжелой машины там, похоже, что-то строилось.

Вернувшись, Эмма кивком указала на старика и произнесла:

- Это мой муж, Юрек Рутц.

Я был слегка озадачен, так как не ожидал застать своего клиента еще тепленьким.

- Вы говорили о нем в прошедшем времени, - сказал я.

Она засмеялась.

- Правда? Просто оговорилась. А может, и нет. С практической точки зрения, моего мужа уже не существует. За последние несколько месяцев он не выразил ни одной ясной мысли. То, что вы видите перед собой, - сказала она, тонкой рукой указав на сидящую фигуру, - это, как вы однажды выразились не более, чем "каркас".

Я снова был ошеломлен. До сих пор мне никто никогда не цитировал меня самого.

- У него синдром Альцгеймера, - продолжала Эмма. - Причем на одной из последних стадий. А еще закупорка сердечных сосудов. Не говоря уж о раке предстательной железы и почечной недостаточности. Трудно предугадать, что убьет его первым. Мой муж никогда не ограничивался полумерами. - Она села и налила чаю. - Кстати, вам следует ориентироваться на январь, но если вы закончите раньше, мы сможем высечь надпись на камне.

Высечь на камне. Выражение, которое заставляет сердце писателя биться чаще. Я глянул на Юрека Рутца. Он смотрел прямо на нас.

- Хотите на него посмотреть? Он с той стороны. - Сказала Эмма.

- Камень?

Допив чай, мы обогнули хижину, пройдя мимо огорода и цветущих клумб. За ними обнаружилась большая нефритовая плита размером с тележку. Она была грубо обтесана - ей придали прямоугольную форму. Это был аляскинский нефрит, проинформировала меня Эмма Рутц, они нашли его на своем золотом прииске. Добираться туда - настоящий ад, уверила она меня. Нефрит на Аляске встречается повсеместно, но в основном низкого качества, слишком хрупкий для вырезания надписей, и слишком некрасивый, чтобы делать из него драгоценности.