В этот первый день, после ленча, она в конце концов нарисовала картину — удивительно зрелую, — изображавшую три шатающихся тарелки, полных еды, и кривобокий пакет с молоком, из которого торчала огромная соломинка. По настоянию Донны, она взяла свой красный карандаш и внизу, у края листа, тщательно скопировала с бумажки, на которой было написано ее имя, буквы «Ди», но когда «с» оказалось повернутым наоборот, она прикрыла его все тем же быстрым, виноватым движением руки и просидела неподвижно до конца уроков.

Мысль о Дисмей не оставляла меня и после того, как в этот день дети разошлись. Я привыкла к оробевшим, ушедшим в себя детям, до отчаяния напуганным приходом в новую школу, но мне никогда не приходилось сталкиваться с таким сильным проявлением этого, как у Дисмей. Ни слова, ни смеха, ни улыбки, ни даже слез. И такая осторожность — и при этом мать назвала ее доверчивым ребенком! Но в таком случае есть доверчивость и доверие. Доверие тоже может быть негативным. Вполне возможно, Дисмей больше всего верила в то, что нельзя верить в добро, — исключая, быть может, три тарелки, полные до краев едой, и красный карандаш. Ну что ж, для начала не так уж плохо!

На следующее утро я почувствовала себя несколько увереннее. В конце концов, вчерашний день был для Дисмей первым днем в новой школе. Точнее, это был вообще ее первый школьный день. А дети удивительно легко приспосабливаются к новой обстановке, как правило.

Я огляделась вокруг в поисках Дисмей. Долго искать ее не пришлось. Банни и Майкл загнали ее в угол возле дверей нашего класса. А ведь я должна была предвидеть это! Банни и Майкл были в этом году для меня источником постоянного раздражения. По отдельности они были живыми, способными детьми, намного превышающими средний уровень практически во всем.