Войдя в комнату, я предстала перед двумя грешниками, не испытывающими ни малейшего угрызения совести.

— Вы плохо поступили по отношению к Дисмей, — сказала я. — А ведь она наша новая ученица. Неужели вы хотите, чтобы она подумала, что мы тут, в нашей школе, все такие злые?

Они не удостоили меня ответом, если не считать тонкого хихиканья Банни, к которому он обычно прибегал, когда чувствовал некоторую растерянность.

— Кроме того, вы ведь сказали ей неправду.

— Мы просто играли, — сказал Майкл, обмениваясь косыми взглядами с Банни.

— Говорить неправду — не лучший способ позабавиться, — напомнила я им.

— Мы просто играли, — повторил Майкл, в то время как Банни обратился за помощью к своему большому пальцу.

— Но Дисмей не знала, что вы только играли, — возразила я. — Она думала, что вы говорили правду.

— Мы только играли, — сказал Банни, не вынимая палец изо рта.

После того, как мы обсудили этот вопрос еще и еще раз, я сурово отправила их из комнаты. Эта парочка с визгом побежала прочь. На бегу, держась за свои джинсы пониже спины, они выкрикивали:

— Мы получили взбучку! Электрическими розгами! Ой-ой! Ой-ой!

Сердце мое упало. У меня возникло предчувствие, что Младенческий Период готов уступить свое место Периоду Насмешек Над Дисмей.

* * *

Дисмей медленно входила в жизнь класса. Она начала работать вместе с классом, с легкостью догнав детей, пришедших в школу за месяц до нее. Одним махом расправившись с долгими и краткими гласными, она настигла нас на первых согласных. Дисмей показала способности к рисованию и живописи. Арифметика и чтение ровным потоком вливались в нее — и оставались там, вместо того, чтобы ослабевать и уходить, как это бывает со многими детьми. Но вся классная работа тускнела и становилась для Дисмей пустяком по сравнению с чудом того часа, когда я читала им сказки. Именно после первых нескольких чтений сказок, которые я устраивала сразу после обеденного перерыва, мне стало ясно, что имела в виду мать Дисмей, назвав ее доверчивым ребенком.