Крошечный отель, окруженный со всех сторон холмами, в котором мы оказались на пятый день путешествия, насквозь пропах щами.

— Это тушеная капуста, дурила, — спорил со мной Лешка.

— Да щи, принюхайся! С курицей…

— Щи с курицей? Ну ты даешь.

Мы не были в Москве всего ничего, а уже чувствовали себя заправскими бюргерами, провинциальными обжорами. После огромных порций фрау Мюллер больше всего мы походили на тучных кроликов, греющих нежные животы на ласковом солнце. С нашего балкона открывался дивный вид на игрушечную железную дорогу, по которой раз в два часа неспешно проползал чистенький поезд. Внизу в прозрачных голубых лужицах деловито плескались скворцы. Муж хозяйки, аккуратный арийский дядя, колотил молотком по идеально ровному забору, доводя немецкую страсть к аккуратности до легкого маразма.

Завтра нам предстояло вернуться в родную столицу. Мы с честью вынесли все тяготы путешествия — ели как последний раз, запивая жирные сосиски густым пивом, много спали, дышали упоительно свежим воздухом, изучили вдоль и поперек все окрестности, несколько раз плавали по Рейну, посетили фестиваль шарманок и накупили массу барахла. Немецкие наряды сидели на мне как влитые, я чувствовала себя Дюймовочкой, легко умещаясь в местный тридцать шестой размер.

Последний отпускной вечер Лешка предложил провести в кафе. Я с радостью согласилась.

Наверное, такое бывает с каждым — накатывает без видимых причин тревога, лишает покоя. Не к чему придраться, нет оснований для беспокойства, а противный холодок хватает липкой ладонью за сердце, сжимает, давит. И от того, что не понимаешь в чем дело, становится еще тревожнее.