– Ты, вот что, Стрельцова, ты это лучше никому не говори, а то положат тебя в психушку, поняла?

– Нет, товарищ милиционер, не могу я. То, что я знаю, нужно нашей Родине. Я напишу и отправлю письмо товарищу Сталину. – По мере того как она говорила, лицо следователя потеряло свое флегматичное выражение, он смотрел на нее с удивлением, как будто увидел впервые.

– Все мне казалось, что ты хитрая сучка и просто дурочку из себя корчишь… Ладно, Стельцова, есть у меня приятель, малолетней шпаной занимается, попрошу его, может он тебе поможет. На, читай протокол, тут напишешь, с моих слов записано верно, дата и подпись.

После того как Оля с отмеченной повесткой вышла из кабинета, следователь задумчиво смотрел на закрывшуюся дверь. Он ничего не понимал, и это раздражало до зубовного скрежета. Его совершенно не успокаивала мысль, что все связанное с ней, выеденного яйца не стоит, и у него есть масса более важных дел. С девкой было что-то не так. Чаще всего ему казалось, что она наглая стерва, которая это не особо скрывает, и косит под дурочку, иногда он был уверен, что у нее серьезные проблемы с головой. Но последняя ее фраза, даже не столько она, а как она была сказана, сказана без фальши, без патетики, по-взрослому, перечеркивала все остальное.

– Жаль девку. Пропадет ни за понюх табака. А девка вроде правильная, мог бы толк с нее быть.

Следователь записал в настольном перекидном календаре очередную строку, "позвонить Женьке насчет Стрельцовой", сложил протоколы в папку, и поставил в сейф. У него были другие дела, которые нужно было закрывать, к тому же Ванька сегодня выставлялся, у него на неделе день рождения был.

Оля выходя из здания взглянула на часы в фойе, они показывали начало четвертого.