– Он пишет нам обоим.

– Тогда почему он не начнет словами: «Дорогие папа и мама»?

– Вероятно, ему просто не приходило в голову, что это тебя задевает. И потом, это просто громоздко: «Дорогие папа и мама».

– Че-пу-ха!

– Ты мог бы просто просмотреть его, чем спорить, не читая. Все равно узнаешь, раньше или позже.

Последнее замечание оказалось убедительнее всего. Развернув письмо, он хмыкнул, пропуская начало послания, затем миновал десять абзацев, описывающих армейскую службу на чужой планете. Это был обычный треп, которые каждый боец посылает домой. Ничего особенного. Перевернув лист, он внимательно прочитал остаток послания. Его лицо стало сосредоточенным и побагровело.

«Лучше расскажу тебе, как я стал добровольным рабом лэнийской девочки. Я откопал ее в том малом, что осталось от деревни Блу Лейк, которая здорово пострадала от ударов наших тяжелых бомбардировщиков. Она была совершенно одинока и, насколько мне удалось обнаружить, оказалась единственной выжившей. Мама, у нее нет никого. Посылаю ее домой на госпитальном корабле „Иштар“. Капитан упирается, но он не посмеет отказать Корману. Пожалуйста, примите ее, ради меня, и позаботьтесь о ней до моего возвращения».

Бросив письмо на стол, он длинно и энергично выругался, закончив словом:

– …Недоносок!

Ничего не сказав, Мэри села, не сводя с него взора и сложив руки на коленях.

– Весь мир смотрит на него, – бушевал Корман, – как на фигуру общественной значимости и сына своего отца: в нем видят образцового солдата. А он что делает?

Она хранила молчание.

– Становится легкой добычей какой-то расчетливой сучки, которая сообразила сыграть на его сочувствии. Вражеская женщина. Лэнийская потаскушка.

– Должно быть, она симпатичная, – сказала Мэри.

– Нет симпатичных лэнийцев! – Отрезал он голосом, который мало чем отличался от крика. – Или ты совсем потеряла рассудок?

– Нет, Дэвид.