Роберт Нэвилль угрюмо хмыкнул. Конечно, конечно, - подумал он, - а что бы ты сказал, если бы твоя сестра взяла такого себе в мужья?

 Он поежился.

 Достал ты меня, малец. Достал.

 Пластинка кончилась, и игла, отскакивая назад, скоблила последние дорожки. Озноб сковал ноги, и он не мог уже подняться. Вот в чем беда неумеренного пьянства: вырабатывался иммунитет. Озарение и просветление больше не наступало. Опьянение не приносило счастья. Алкоголь больше не уводил в мир грез: коллапс наступал раньше, чем освобождение.

 Комната уже разгладилась и остановилась, до слуха вновь доносились выкрики с улицы:

 - Выходи, Нэвилль!

 Кадык его задвигался, дыхание стало прерывистым. Выйти! Там его ждали женщины, их платья были распахнуты, их тела ждали его прикосновения, их губы жаждали...

 - Крови! Моей крови!

 Словно чужая, его рука медленно поднялась, костяшки побелели, и кулак, словно сгусток ненависти, тяжело опустился на колено. Явно не рассчитав удара, он резко вдохнул затхлый воздух комнаты и ощутил отвратительно резкий чесночный запах. Чеснок. Повсюду запах чеснока. В одежде, в белье, в еде и даже в виски. Будьте добры, мне - чеснок с содовой, - шутка была явно неудачной.

 Он встал и прошелся по комнате.

 Что я собирался делать? Все то же, что и обычно? Не стоит труда: книга - виски - звукоизоляция - женщины. Да! Эти женщины - переполненные вожделением, жаждой крови, выставляющие перед ним напоказ свои обнаженные, пылающие тела.

 Э, нет, приятель: холодные.

 Прерывистый стон отчаяния вырвался из его груди.

 Будьте вы трижды прокляты, чего же вы ждете? Неужели вы думаете, что я выйду и отдамся вам, сам?

 Может быть, может быть. Он понял, что снимает с двери засов.

 Сюда, девочки. Я иду к вам. Омочите же губы свои...

 Снаружи услышали движение засова, и ночную тьму рассек вопль нетерпения.