Природа в буйстве своем приемлет все, и все ей просто и все естественно, - так думал он, медленно поднимаясь на заросший кладбищенский пригорок.

 Трава была так высока, что сгибалась от собственного веса, стернь хрустела у него под ногами. Звук его шагов соперничал лишь с пением птиц, казавшимся теперь совершенно бессмысленным.

 Когда-то я считал, что птицы поют тогда, когда в этом мире все в порядке, - думал Нэвилль. - Теперь я знаю, что ошибался. Они поют оттого, что они просто слабоумные.

 Шесть миль, не снимая ногу с педали, он не мог понять, куда едет. Как странно, что тело и мозг его хранили это в секрете от его разума. Он понимал лишь, что болен, подавлен и не может оставаться там, в доме, но не понимал, чего хочет, и не знал, что едет к Вирджинии.

 А ехал он именно сюда, на максимальной скорости.

 Оставив машину на обочине, он зашел, отворив ржавую калитку, на кладбище и теперь шел, с хрустом приминая буйно разросшуюся траву.

 Когда он был здесь в последний раз? Наверное, уже прошло не меньше месяца. Он бы привез цветы, но - увы - догадался, что едет именно сюда, только у самой калитки.

 Старая, отболевшая скорбь вновь охватила его, губы его дрогнули. Как он желал, чтобы и Кэтти тоже была здесь. Почему? - Почему он был так слеп, что поверил этим идиотам, установившим свои чумные порядки? О, если бы она была здесь и лежала бы рядом со своей матерью...

 Не надо. Не вороши старое, - сказал он себе.

 Подходя к склепу, он напрягся, заметив, что чугунная дверь чуть-чуть приоткрыта. О, нет, - мелькнуло в его сознании. Он бросился бежать по влажной траве, бессмысленно бормоча.

 - Если они добрались до нее, я сожгу город, клянусь Господом, я сожгу все до основания, все превращу в пепел, если только они дотронулись до нее.

 Он рванул дверь так, что она, распахнувшись, ударилась об мраморную стену, и сухое эхо удара утонуло в кладбищенской зелени.