- Р- р- рокоссовский, твоюмою- не- понимай... Сто раз тебе говорю - Данциг. Второй Белорусский, Костя Рокоссовский... Р-р-рокассовский! - Говорил он, нажимая на 'Р' с большим вкусом, и все смеялись. Что их так занимало, не пойму? Затаившись, я слушал и смотрел во все глаза. В них, как навождение, плыл чахлый джерсиситиевский дворик; тарахтевший с улицы мотор все приближался и, вот, казалось, во двор заруливает наш участковый Полтора- Ивана; сапожник Мирза, починенный, с забинтованной рукой вылезает из коляски мотоцикла, чтобы спуститься к себе в подвал за дратвой и подошвами... Майский пух летел в меня, глаза мои слезились, и, может быть, впервые мне дышалось и чувствовалось - будто я - дома. Не знаю, где, в какой точно стране Дома.

Дождавшись паузы, я подошел к столу. Дух молодецким голосом предложил мне пива.

Я поблагодарил всю честную компанию. Услышав мой английский, старики наперебой зашумели, какой у меня хороший 'дадди'- папаша, и зачем я его скрывал, и - как сказать по- русски, что он классный парень.

Последнюю неделю Дух пропадал с ветеранами по целым дням; и в аэропорт его отправились провожать, как арабского шейха - четыре длинных американских машины. В зале ожидания толпились у чемоданов ветераны в орденах. Мы сидели на крайних скамьях. Машинально, что- то толкнуло меня, я попросил: - Спойте нам Сан- Макеич пожалуйста. Вас все очень просЮт...

И, нисколько не удивившись моим словам, словно всегда был готов, Дух в самом деле запел негромко своим новым шухарньм голосом Винни- Пуха:

- На станции сидел один военный, обыкновенный гуляка- франт. Сидел он с края, все напевая, про липистучки, штучки- дрючки...

После аэропорта, я, обитатель субурбии, проездом задержался в городе, чтобы, по привычке, сделать десять дел 'заодно'. Мне хотелось заглянуть и туда и сюда. Манхеттен притягивает, он - и приключение и праздник, особенно для в нем не живущих. Я рулил, парковался, бросал монетки в таксометры; в глазах прыгали перекрестки, а в голове еще - песенки улутевшего СанМакеича.