Дух, как и всегда, сидел, сгорбившись в облюбованном винзорском кресле перед телевизором. Блики света прыгали на гнутых лучевых ребрах кресла, на частых голубых пластинках жалюзи - рябило в глазах.
- Как это понимать, Сан- Макеич; что за явление отца Гамлета? Отменили рейс?
- Никакого Гамлета, - сказал он своим винтрологическим голосом Винни Пуха, - Зови уж меня, как ты знаешь, - 'Дух'. Не стесняйся. На то и дух, чтобы являться...
- Как себя чувствуете? - спросил я на всякий случай.
- А что со мной сдеется? Что могло - уже было.
Я продолжал стоять, как стоял, для верности припав к косяку двери. На экране, блестя полировкой кружили рекламируемые автомобили. Под бодрую музыку и возбужденный голос диктора через какофонию рекламы размеренно вещал Дух: - Я все знаю про тебя, сынок. Знаю, как ты видишь ту нашу жизнь. Войну, беду, героев и все такое... Боюсь - преувеличиваешь... было проще, грязней... безобразней... Знаю, ты ничего с собой не поделаешь - что ребенком всосано - то навсегда. Он замолчал.
Приостановилась реклама. Когда она возобновилась, заговорил и Дух; вернее, начал песню, произнося слово за словом громче и громче:
- Вставай... страна... огромная. Вставай на смертный бой... В ушах заложило; я привалился к двери всем своим весом. А Дух мне опять:
- Вот видишь, ты ничего с собой не поделаешь. И не надо. На роду вам написано, вам - детям войны, на всю вашу жизнь... Будет крутиться старое кино; через вас живы мы. И время. Будет туго - стиснете зубы, будете драться с силой черною, с проклятою ордой... будете... Он еще что-то говорил, но из-за телевизора нельзя было разобрать.