Теперь он мог кое-что изменить.

Возле входа в общий зал Курт постоял, стараясь принять спокойный вид. Ни к чему, чтобы другие волки заметили его возбуждение. Они могут что-то заподозрить и, чего доброго, попытаются его остановить. Им наплевать на волчицу, на ее боль и страдания. Их заботит лишь одно — чтобы убежище осталось неприкосновенным для безволосых, священной тайной волчьего племени.

В зале было непривычно тихо. Несколько взрослых волков беседовали за большим столом да кучка щенков возилась с игрушками, которые родители похитили у безволосых. Огромное помещение простиралось на пару сотен метров, перегороженное через равные промежутки железобетонными сваями. Под потолком тянулись металлические трубы, дававшие тепло. Вдоль стен стояла ветхая мебель, древние телевизоры, книжные стеллажи и прочий хлам, который волки десятилетиями стаскивали в свое убежище.

О том нелегком времени, когда стая перебиралась сюда из соседнего района, старейшина рассказывал страшное. Он сам был тогда всего лишь неразумным щенком и знал о тех событиях в основном со слов своей матери. Его отец, как и остальные волки, прикрывал стаю с тыла и флангов, а волчицы переносили щенков в новое убежище. С тех пор этот день почитался в стае как День скорби и памяти.

Старейшина любил повторять, что причиной всех этих нелегких перемен послужила глупость одного-единственного щенка, который повадился выходить на поверхность без должной осмотрительности.

Почему-то Курту на ум лезли именно эти слова. Волк помотал головой, отгоняя сомнения. Похоже, никто не собирался рискнуть своей шкурой и попробовать преградить ему дорогу. Старейшина сильно сдал в последнее время, потому как в противном случае наверняка заметил бы, что Курт Страйкер не в себе от горя. С другой стороны, Курту как-то не верилось, чтобы доктор так долго хранил молчание и никому не проговорился о его состоянии.