Увидев, что больше никто никаких вопросов им задавать не собирается, семейка Квантаришвили торопливо ретировалась.

- Очень, очень странно, - задумчиво протянул Епифанов, глядя в окно. Гольба и Кантария согласно кивали.

- Что странно? - робко осмелился спросить я.

И мне был дан самый исчерпывающий из возможных ответов:

- Всё!

Домик в горах

Дорога носила гордое название "шоссе", но это был обычный пыльный проселок. Как видно, в пору осенней и весенней распутицы он представлял собой глиняное месиво, в которое кидали для укрепления камни. И теперь, когда раствор скрепило летнее солнце, мы ехали словно по стиральной доске, да еще поставленной под углом градусов тридцать к горизонту. Мотор ревел, пыль столбом поднималась за нашей спиной. Кантария, сидевший за рулем, болезненно ухал и бухал, каждый раз вместе с рессорами и подвесками тяжело переживая очередную яму. Епифанов бесконечно стукался макушкой о крышу, но оптимизма не терял.

- Я знаю эту дорогу, - уверенным голосом говорил он Нестору. - Через два километра она заканчивается, и начинаются девственные альпийские луга. Вот по ним покатим как по асфальту!

Мне он, однако, объяснил серьезно со вздохом:

- Не хватает на все средств у республики. Главное - курорты, там надо в первую очередь строить, благоустраивать...

Вчера мы были у Никиты дома, он позвал меня на ужин. Епифанов, даром что не грузин и не абхазец, местный житель, родился и всю жизнь прожил на этой благодатной земле. Меня угощали мамалыгой - кукурузной кашей (в ней, оказывается, самое вкусное - хрустящая золотистая корочка" в которой эта каша печется), вяленым мясом, козьим сыром, другими местными излюбленными блюдами. После ужина пошли купаться на близкое, но невидимое в темноте море. Потом опять вернулись и допоздна сидели, тихонько разговаривая. Никита с Нестором вспоминали разные истории из своей практики.