В ближнем от церкви дворе замычала корова, напоминая, что пора ее доить. Дворов через пять дальше хлопнули ворота и топот копыт, сопровождаемый собачьим лаем, прокатился по улице к окраине посада. Взбрехнула собака и в ближнем дворе, но без особой злости. Лаяла она на нищего – слепого старика в лохмотьях, простоволосого, с соломинками в седых кудрях и бороде, босоногого. Он остановился у паперти и произнес, не поворачивая головы к ярыге:
– Хлеб да соль.
Ярыга какое-то время жевал молча, думая о чем-то, затем ответил:
– Ем, да свой. Садись и ты поешь.
Он взял слепого за руку, помог сесть рядом с собой, отдал ему остатки пирога и большую часть мяса. Нищий жевал еще быстрее, и получилось так, чтозакончили трапезу одновременно. Ярыга громко отрыгнул, поковырялся ногтем в зубах.
– Хорошо, да мало, – сказал он хриплым, пропитым голосом.
– Птичка по зернышку клюет… – нищий не закончил, потому чтообнаружил у себяна коленях несколько крошек, бросил их в рот.
– Много в городе колдунов?
– В городе ни одного не осталось, позапрошлым летом всех вывели, когда мор был, а в посаде парочка имеется.
– Кто?
– На безбородого скорняка люди грешат и на вдову хамовника, горбунью. А может, и наговаривают, но давненько обоих в церкви не было.
– Где они живут?
– Скорняк налево по улице, на этой стороне, почти у окраины. Сразу найдешь: тихо у него в доме и шкурами гнилыми воняет.
– А горбунья?
– Эта—на противоположной окраине. На деревьях в дворе воронья сидит – туча. всех прохожих обкаркивают, они вместособак унее. И гарью воняет: палили ее в начале лета за то, что засуху наслала. Подперли дверь колом и пустили на крышу красного петуха. Солома только занялась, как вдруг среди ясного неба загромыхало и полило, вмиг всех до нитки вымочило и огонь потушило. Больше не жгли, до следующей засухи оставили.