– Схожупроведаю их, – сказалярыга, вставая.

– На ходил бы, – посоветовал слепой.

– Дельце уменя к ним есть.

– Да хранит тебя господь, добрый человек! – пожелал нищий.

– На бога надейся да сам не плошай! – Ярыга снял с головы шапку, насунул ее слепому на седые кудри. – Будетво что милостыню собирать.

– Не след тебе простоволоситься!

– Не впервой! Зато ломать ее ни перед кем не надо! – произнес ярыга и пошел налево по улице бодрым, боевитым шагом. Полы ферязи разлетались в стороны и опадали в грязь, напоминая крылья красного петуха.

В доме скорняка, действительно, было необычно тихо, а во так сильно воняло гнилью и падалью, что создавалось впечатление, будто в доме и в хлеву передохло все живое и теперь разлагается незахороненное. Ярыга прошел по двору, заглянул в приоткрытую дверь сарая, полюбовался пустыми чанами для золки шкур – прямоугольными ящиками в три венца колотых плах, вставленных в пазы вертикально врытых столбов. Не заметив ни единой живой души – ни собаки, ни кошки, ни даже воробья, – он подошел к кривому крыльцу, сколоченному из подгнивших досок, того и гляди развалится. Ярыга перекрестился и, наклонив голову, точно нырял в омут, взбежал по ступенькам. В сенях, пустыхи темных, вонища была послабее, а в горнице, в которую падал мутный свет через бычий пузырь, вставленный в окно, узкоеи кособокое, и вовсе не чувствовалось ее. Горница была чиста, будто только чтонесколько женщин быстро и старательно навели здесьпорядок. Везде висели связки шкур: волчьи, лисьи, медвежьи, беличьи, куньи, бобровые, соболиные – все, на первый взгляд, без изъяна и хорошо выделанные.