Воевода спустился с крыльца, стал посреди желтовато-зеленого островка травы, посеребренного инеем. Широкорасставленные, кривые ноги его, казалось, примерзли к траве – не стронешь. Левая рука, веснушчатая и со вздувшимися венами, мяла рукоять сабли, точно хотела затолкать ее в ножны вслед за клинком. Когда ярыга с понурой головой остановился в двух шагах от него, воевода еще сильнее нахмурил брови и произнес не то, чтобы обвиняя, но и не без укора:

– Медлишь… Княжич уже еле дышит. И не ест ничего. – Воевода сыто отрыгнул. – Все никак не решат, постригать его монахи или подождать, может, выздоровеет.

– Пусть подождут, – тихо сказал ярыга.

– И я такдумаю. Что мертвый, что монах – все нам плохо будет. – Воевода сдвинул на затылок соболью шапку и потер шрам на лбу.

– Ошибся я, в другом месте поищу, – повинился ярыга.

– Поищи да побыстрее, – приказал воевода и собрался вернуться в терем, когда мимо него прокатился кожаный мячик, набитый сеном.

Воевода остановил мячик ногой, поднял и протянул подбегающему мальчику, сыну поварихи. На лице воеводы появилось заискивающее выражение. Мальчик взял мячик и, не поблагодарив, побежал к житнице, где его поджидали два ровесника, одетые побогаче, наверное, боярские дети.

Воевода, глядя ему вслед, недовольно гмыкнул, сердясь на себя за раболепство, и произнес шутливо, но не без горечи:

– Глядишь, попомнит, когда его время придет!

И тут ярыга догадался, кого напоминал ему мальчик.

– А поговаривают, что купец заезжий наведывается к ней по ночам, – сообщил светло-русый стрелец и презрительно сплюнул.

– Он снимает лавку в красном ряду, заморским товаром торгует, – добавил темно-русый и тоже презрительно сплюнул, но в другую сторону.

– Не мужское это дело – сплетни собирать, – бросил воевода и пошел в княжеский терем.

Ярыга посмотрел на мальчика, тузившего одного из своих приятелей, на стрельцов, будто ждал, что и они сейчас подерутся. Зажав нос пальцами, высморкался и вытер их о ферязь.