Князь коротко гмыкнул, то ли одобряя действия ярыги, то липоражаясь его нахальству, и посмотрел на казначея, предлагая возразить. Тот не сразу нашелся, поэтому князь пригладил морщинистой рукой черные усы, положил ее на нагрудный восьмиконечный крест, золотой и украшенный драгоценными камнями и молвил:

– Рано или поздно приходится платить за грехи свои. – Повернувшись к казначею, приказал: – Дай кошелек.

Кошелек был сафьяновый, прошитый золотой проволокой и туго набитый монетами. Даже не заглянув в него, ярыга спрятал за пазуху и поклонился князю в земным поклоном, а потом вытер рукавом ферязи зеленоватую каплю с кончика носа.

– Дай ему шубу и шапку, – приказал князь.

– Пусть сюда принесет, – произнес ярыга хриплым, пропитым голосом.

– Что? – не понял князь.

– Сюда пусть принесет, а то вдруг слишком хорошую даст.

Князь присмотрелся к его ферязи, заметил прореху и приказал казначею.

– Горностаевую шубу и шапку, лучшие.

– Сделаю, как велишь! – елейным голосом молвил казначей и торопливо захромал из гридницы.

– Последи, – приказал князь воеводе и махнул рукой, чтобы оставили его одного.

Моросил дождь, холодный и нудный. Капли с тихим шорохом разбивались о соломенную крышу стояльной избы, собиралась в тонкие ручейки и стекали на землю или в бочку со ржавыми обручами, наполненную до краев. Ярыга взошел на крыльцо, высморкался, зажав нос пальцами, и вытер их о полу горностаевой шубы, крытой красным бархатом. Сбив набекрень горлатую горностаевую шапку с прорехой спереди, на одной стороне которой были петли, густо обложенные жемчугом, на другой – золотые пуговки, ярыга распахнул входную дверь, отсыревшую, тяжелую. Она взвизгнула простужено, словно сорвала голос, открываясь и закрываясь целыми день. Из избы шибануло бражным духом. Ярыга жадно втянул его носом, затрепетав ноздрями, улыбнулся, но сразу же придал лицу строгости и степенности, подобающих шубе и шапке.