Закрывая за собой дверь, ярыга увидел, что горница опять увешена связками выделанных звериных шкур, а у печи на сером волчьем одеяле лежит скорняк и робкими, болезненными движениями царапает пол, оставляя глубокие борозды, гладенькие, словно раскаленным железом в коровьем масле. На столе появились две недошитые шубы, лисья и соболья, и несколько беличьих шапок, над которыми зависли иголки с нитками. Ярыга перекрестился – иголки попадали на стол, а скорняк взревел и задергался, словно они воткнулись ему в спину или чуть ниже.

В натопленной гриднице стоял терпкий запах дыма березовых дров и сладковатый – восковых свечей, стаявших на две трети. Князь кутался в шубу из чернобурки и злыми глазами буравил из-под седых бровей воеводу и ярыгу. Они стояли посреди комнаты, воевода чуть впереди и полубоком, словно готовился защитить ярыгу откнязя и от стрельцов, светло-русого и темно-русого, которые замерли у стены по обе стороны от входной двери, и от казначея, стоявшего, как обычно, одесную и поглаживавшего редкие усы, чтобы скрыть ехидную улыбку.

– Княжич здоров! – доложил воевода и перекрестился.

Перекрестились и все остальные, а казначей еще и пожелал:

– Многих лет ему и да хранит его господь!

– Приказ твой выполнен, – закончил воевода.

– А злодеи не наказаны! – язвительно произнес казначей, прихромал к ярыге и, заглядывая снизу ему в лицо, спросил: – Врагов покрываешь?!

– Не шуми! – тихо, но грозно остановил его воевода. – Он сделал как лучше!

Князь вскинул седые брови, погладил черную бороду и вопросительно посмотрел на ярыгу.

– Отрубил бы ты им головы – разве это наказание?! – начал ярыга. – Грех на душу взял бы – и зачем? Не чужие ведь… Пусть уж сами себя покарают: хорек и гадюка в одной норе не уживутся. Они теперь боятся друг друга сильнее, чем твоего гнева, а нет жутче казни, чем вечный страх.