Я оглядел комнату и сказал себе: ага, трое. Мишка и Степка — у ближней стены, хоть и лежали, накрытые до подбородка, но при этом слишком уж старательно щурились, а Андрюшка — тот не скрываясь сидел на краю кровати и, склонившись над большой деревянной табуреткой, что-то чертил. Нет, не чертил — рисовал, поправился я, когда вышел на середину комнаты и свет из окна перестал бить в глаза. Вот же кисточка, вот баночки с гуашью. Значит, рисует.

— Почему не спишь? — шепотом спросил я.

— Не хочется, Александр Борисович, — просто ответил он. Я подошел вплотную.

— А что рисуешь?

— Погодите! — Андрюшка совсем уж навис над табуреткой, плечом загородив от меня свое творение. — Я почти дорисовал, осталось чуть-чуть.

— Ладно-ладно, я подожду. — Я отвернулся к окну. — Смотри с кровати не упади. — Минуту спустя спросил: — Все?

— Совсем почти уже все, — пообещал маленький художник. — А теперь, пожалуйста, наклонитесь чуть-чуть. Только не подглядывайте! Спасибо… — Я ощутил прикосновение теплых и наверняка не самых чистых пальцев к моему лицу. — Мне нужны взрослые брови, — пояснил он. — Теперь считайте до трех и можете смотреть.

— Раз, два, три, — послушно произнес я, но открыл глаза чуть раньше, поэтому успел увидеть, как перепачканный в гуаши указательный палец уткнулся в середину листа, а кисточка сделала два уверенных мазка — слева и справа от него.

И хорошо, что раньше. Эти «раз, два, три» помогли мне собраться с духом. И когда Андрюшка протянул мне листок со словами: «Ну как?», вздрогнул только я, но не мой голос.

— Хорошо.

— Правда? — Андрюшка запрокинул лицо и неуверенно улыбнулся.

— Правда. — Я положил ладонь на его затылок, машинально отметив, что пора уже приглашать парикмахера, опять обросли мальчишки. Потом покосился на Мишку со Степкой, которые уже пару минут давились беззвучным смехом, и специально для них твердо повторил: