— Очень хорошо.

— Как у Него?

— Почти, — уклончиво ответил я. — Надо будет еще потренироваться. Кстати, что… кто это на рисунке?

— Разве непонятно? — удивился Андрюшка. — Это Христос.

— Ну… я же никогда его в живую не видел, — натужно отшутился я.

— Я тоже. — Он улыбнулся во всю ширь. — Только во сне.

А вот два мелких пакостника у ближней стены совсем перестали улыбаться. На пунцовых лицах — настороженное недоумение: что мы сделали не так? Вроде все крышечки на баночках поменяли, почему же шутка не удалась?

— Можно я возьму его себе? — попросил я, избегая смотреть на рисунок. — Хочу поставить под стекло в моем кабинете.

— Конечно, берите, — обрадовался Андрюшка. — Я себе еще нарисую. Я теперь столько всего нарисую…

— Только не сейчас. — Я бросил взгляд на часы. — До подъема еще сорок пять минут, так что давай укладывайся.

Проходя мимо коек Мишки и Степки, я покачал головой и подумал: «Все так, обормотики мои, все так. Просто такие шутки редко удаются. Когда слепые подшучивают над незрячим, обычно получается не смешно».

* * *

Говоря «Он», «о Нем», «у Него», маленький Андрюшка имел в виду своего великого тезку и почти что однофамильца. Почти что — поскольку у нашего в свидетельстве о рождении значилось Рублев-Успенский.

Двойная и какая-то шоссейная фамилия досталась малышу от родителей, которые сперва не знали, как поделить долгожданного сына, а когда спустя три месяца стало ясно, что это не задержка в развитии, а полная и окончательная слепота, долго не могли решить, как от него избавиться. В конце концов отдали в приют. Хотя слово «приют» мне не нравится. И слово «центр» не нравится. Я предпочитаю называть это место Домом. Отдали не на реабилитацию — какая в три месяца реабилитация, — а насовсем. Но не о том речь.