— … Сохранить — для меня в этом все. Это одно из ключевых слов цивилизации. Не дать разбазарить. Никогда не уступать ни пяди… Но пока ничего не сделано. Я еще помню первые проекты, те пресловутые цементные инъекции в почву, которые должны были якобы помешать городу тонуть. Вздор! Очень скоро обнаружилось, что, наоборот, подобные «инъекции» потопят еще быстрее… А потом появилась идея удержать эту рухлядь на плаву с помощью воздушных кессонов… Не выдержало проверки. И вот теперь, когда научно разработано то, что следует делать, сама Италия разваливается на куски и невозможно предпринять что бы то ни было…

Он сделал знак бармену, требуя второй мартини. Затем его взгляд предпринял странное исследование моего лица, словно он нарочно явился сюда для того, чтобы удостовериться, на месте ли мой нос.

— Мы ведь с вами ровесники, кажется?

— Мне пятьдесят девять.

— Мне тоже.

Я старался сохранять невозмутимость, безразличие, но, разумеется, не смог скрыть своего удивления.

— Похоже, вас это удивляет?

— Вовсе нет. С чего бы, по-вашему, мне удивляться?

— Не знаю. Но сделали такое лицо…

Мне все не удавалось привыкнуть к тому, как он говорил по-французски — без ошибок и усилий, но с невозможным акцентом.

— Вы выглядите моложе меня, — сказал Дули.

— Возраст не обязательно выставлять напоказ.

— Как это у вас получается?

— Простите?

— Говорят, вы еще неплохо держитесь.

— Много занимаюсь спортом.

— Я говорю о женщинах.

Как только мужчина начинает говорить «женщины», во множественном числе, и в тоне его сквозит этакое мужское сообщничество, свойственное знатокам ходячего мясца, во мне поднимается прямо-таки расистская ненависть. И я всегда испытывал отвращение к этим доверительным приставаниям, которые требуют короткого знакомства с теми же психологическими ополосками.