— Рад вас видеть, старина, рад видеть… В последний раз мы встречались…

Он засмеялся, чтобы загладить свою забывчивость, и увлек, держа за локоть, в угол бара. Две недели назад я обращался за трехсотмиллионным кредитом в женевский банк, который контролировал Дули. С учетом переводных векселей почти на такую же сумму — четырнадцать процентов! Я спрашивал себя, знает ли он об этом. Урезание кредитов уже начало ставить передо мной вопрос жизни и смерти, как это называется на деловом языке.

Минут десять Дули разглагольствовал о политической ситуации в Италии и ее губительных последствиях для попыток спасти Венецию. Ни один из проектов так и не дошел до осуществления. ЮНЕСКО и международные организации авансировали огромные суммы, но пресловутые «правительственные директивы» так и не появились. На самом-то деле они были готовы, но — кризис за кризисом — Рим просто потерял способность действовать.

— Вот уже пять лет я выслушиваю экспертов. Я был первым, кто заинтересовался этим вопросом, вы же знаете. А также первым, кто финансировал исследования.

Он говорил по-французски быстро и легко, но с сильным американским акцентом, который странно контрастировал с непринужденностью его речи. Сине-зеленые отсветы воды и венецианского ноябрьского неба ложились ему прямо на лицо. Это было лицо кондотьера Коллеони с конной статуи на кампо ди Сан-Джованни-э-Паоло, правда не такое дикое и суровое. Меня поразила голубизна этого стеклянистого взгляда, или, вернее, его неподвижность: то был взгляд, полный глубоких неотвязных мыслей, где бесконечный призыв о помощи во время зауряднейшей из бесед смешивался с полнейшим безразличием к тому, кого об этой помощи просили. У бледно-голубых глаз Дули были такие отношения со страхом, которые превращали каждый его взгляд в попытку к бегству.

Я услышал у себя за спиной треск кастаньет: кубики льда в шейкере бармена.