- Тебе грустно, госпожа? - у музыканта был глубокий ласковый голос. Порадовать тебя песней?
Песня посреди разоренного лагеря, когда в кожу навсегда почти въелся запах смерти и дыма... Истар высоко рассмеялась. Она поняла, что этот смех может привести к истерике или слезам. Муж удивленно посмотрел на нее.
- Ты смеешься, музыкант!
- Я не смею...
Над Хатаном заходило солнце. Красным шаром плыло в деревья.
То ли небыль, то ли сказка...
То ли струны зазвенели под ветром. Истар повернулась и пошла к недалекому городу, грызя губы и стараясь не заплакать.
Ветер трогал голый затылок с легкой прядкой темно-каштановых волос.
Резкий запах ударил в ноздри. Истар осторожно покачала кувшинчик на ладони, лизнула терпкую алую жидкость. То, что подмешали в вино, был не яд. Истар хорошо узнала опасный жгучий вкус любовного зелья.
Слуги, когда чуют опасность, делаются на удивление тупыми и немногословными. Лишь когда лицо служанки, исхлестанное кожаными перчатками, приняло форму и благородный оттенок спелой сливы, глупая девчонка сквозь рев сообщила, что у господина командующего были трое гостей и вино принесли из трактира, ибо знают, что у госпожи дамы Истар все вино на счет и она не поощряют обильных возлияний. Вина было семь кувшинов, все с карианскими печатями и свинцовыми кругляшками хатанского акцизного сбора, еще до морны... в интонациях девчонки почудилось: как в добрые давно сгинувшие времена, когда все еще умели смеяться... Истар напоследок дернула дуреху за косу, для острастки, чтобы держала язычок за зубами, посулив, что ежли проболтается, будет клеймена и отправлена ходить за козами на Йонисские подворья. Девчонка, избалованная городской жизнью, бухнулась даме в ноги и клялась в вечном молчании. Истар жестом отослала ее и тут же забыла, ноздри щекотал пряный запах...