— Это там у тебя байдарка разбилась? — спросила она странным голосом, как будто с другого конца света.

— Там.

— Ага.

И тут я снова совершил ошибку, потому что, когда она начала подниматься — неловко, точно усталая донельзя, — я подал ей руку, и помог встать, и отряхнул ей спину от прилипшей хвои, травы, кусочков коры и маленьких прутиков, и сказал, действительно озабоченный:

— Как бы ты не простудилась…

— Болван! — крикнула она.

Так мы стояли друг против друга, и тут я задрожал, попытался обнять ее и поцеловать второй раз, и она тоже дрожала от возбуждения и от озноба, но она отшвырнула мои руки и, пожав плечами, медленно, осторожно ступая, пошла к берегу.

Мы быстро приплыли обратно, и там, на пирсе, когда я скакал на одной ноге, ковыряя пальцем в ухе, чтобы вытряхнуть воду, Анка ехидно спросила:

— А одеваться ты сам умеешь?

Вся эта публика с машинами куда-то разбрелась, часть уже уехала, мы сели на свои велосипеды и добрались до молочного бара, а после завтрака я достал карту, чтобы посмотреть, куда нам двигаться. Можно было и в Миколайки, и в Венгожево. В Миколайках база яхтсменов, наверняка у Анки там опять знакомые, поэтому я схитрил:

— Красивое место Венгожево, знаешь его?

Она поморщилась.

— Нет. А вот Миколайки знаю. Там интересно.

— Весь город ремонтируется, — брякнул я наобум. — Парень один говорил. А Венгожево ближе.

Она не очень охотно, но согласилась.

Я проверил резину, немного подкачал, и мы поехали.

За Гижицком расходятся три дороги.

— Сворачиваем направо! — крикнул я.

Но тут, когда я входил в вираж, а она была в каких-то двадцати метрах позади меня, мимо промчался быстрый, сверкающий, как ракета, «мерседес», увлекая за собой дымку, влетел на шоссе, идущее прямо, только мигнул еще знак «D» над регистрационным номером сзади, а жал он по меньшей мере сто двадцать, потому что только в глазах мелькнуло, будто отблеск на воде.