Наконец она успокоилась, полежала минутку неподвижно, потом подняла опухшее, красное, запорошенное мхом лицо и спросила:
— Почему ты меня не ударил?
— Потому. Я дал себе слово, что никогда в жизни не ударю ни одной женщины. Это не противник.
Она посмотрела на меня с иронией и презрительно скривилась.
— Ну, круглый дурак! Круглый, — повторила она подчеркнуто, вскочила и быстро пошла в лес.
Я подождал немного, и все это время во мне нарастало странное, неприятное чувство, будто я был принижен до невозможности или будто сам совершил величайшее свинство, после которого даже в зеркало нельзя посмотреться. Это ощущение было какое-то живучее, и сильное, и злобное, как кошка, оно прыгало в самом моем нутре, и я думал, что с ума стронусь. Я быстро схватил свой велосипед и пошел к тропинке, а велосипед Анки остался в кустах; я подумал, что какой-нибудь прохожий может забрать его, и крикнул:
— Я ухожу! Велосипед остается!
Даже эха не было, так что я крикнул еще раз:
— Твой велосипед остается!
И, прыгнув в седло, медленно поехал по рытвинам к шоссе.
Вдруг сквозь шелест ветвей до меня донесся ее крик:
— Стой! Подожди!
Я не остановился. Она ехала за мной, ехала быстро, потому что голос ее все приближался:
— Вернись! Любимый! Я не буду! Аист, вернись!
Я выскочил на шоссе и оглянулся на эту лесную дорогу. Анка выехала из-за поворота и увидела меня:
— Аист, вернись! Я люблю тебя, Аистенок!
Я резко нажал на педали и помчал по шоссе, оно как раз шло под ropiy, а за мной еще долго летел этот крик, пронзительный, словно ее убивали:
— Я люблю тебя! Люблю…
И снова я совершил ошибку — надо бы тут же свернуть куда-нибудь, спрятаться и переждать с час или поехать в сторону, неведомо куда, каждая дорога куда-то ведет, остановиться у какого-нибудь озера и провести там остаток лета, — так нет же, я, как болван, летел по середине шоссе, обогнал пару мопедов, пока не почувствовал, что ноги у меня стали мягкие, просто вата вместо мышц: слишком резкий был этот спурт после бессонной ночи, помнится, я переключил шестеренку на двадцатку и даже на меньшую передачу, и теперь, спокойно крутя педали, приводил дыхание в порядок и мягко покачивался на мазурских взгорках.