Она не ответила и, пригнувшись к рулю, вовсю крутила педали; мы уже проехали последние домики и опять по шоссе, по этому паршивому шоссе добрались до какого-то Кентшина:

«Что за черт, — думал я, — что ее так тянет за ним?» Но говорить больше ничего не хотелось, это уже не имело смысла. Я терпеливо тащился рядом с нею — а мне-то какое дело: одним капризом больше, сейчас лето, главное, что есть воздух, солнце, можно крутить ногами, еще немного времени остается до армии, безразлично, куда ехать, все равно в последний день августа я должен быть дома, в Лодзи, а до дома из любого конца Польши, что бы ни стряслось, проедешь не более трех дней.

Эти мысли успокоили меня, и я начал размышлять о том типе в «мерседесе». Видно, малый — ловкая штучка, если у него такая машина и он колесит в ней по Польше — один, свежий и отдохнувший, будто выехал за город воскресным утром и к обеду должен вернуться к жене. А по-польски говорит хорошо, как все вокруг, пару словечек бросил в Гижицке, у киоска болтал с бабой, шутил с нею, и она смеялась, высунув нос из окошка.

— Этот немец, пожалуй, не немец, — сказал я громко.

— Откуда ты знаешь? — спросила Анка.

Мы ехали уже медленнее, солнце пригревало сбоку, шоссе блестело, как стекло.

— По-польски говорит.

— Любой может говорить по-польски, если выучится.

— Ты думаешь, охота им учиться по-нашему?

— Может, это его хобби, — сказала она.

Я задумался.

— Нет, пожалуй, не хобби, они делают лишь то, что приносит деньги. У того, кто на довоенной «декавке» ездит, может быть подобное хобби, на большее его не хватит. Но такой вот мерседесник только и старается заполучить новый «мерседес», а на это уйма средств требуется…

— Ну, уж это ты хватил. Может быть, он наследство получил.

— Наследство! Тогда бы сюда не приехал. Скорее в Испанию или во Францию. Там теплее и виды получше.